
— Зарабатываешь ты!
— Ты, я — это одно и то же… Ну и дерут же они в автомастерской!
Она говорит совершенно спокойно и так естественно, что я на секунду задаюсь вопросом: «А что, если я ошибаюсь? Что, если даю волю своему воображению и позволяю ему себя дурачить?» Однако цифры говорят сами за себя: 29 230, 29 205. Я с отвращением намазываю хлеб маслом.
— Скоро ты опять поедешь в Морет?
— Почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Просто так.
В ближайшие дни я буду довольно плотно занят на студии. Так что момент подходящий.
— Может быть, в субботу. Сразу после того, как Жан-Мишель закончит снимать новую коллекцию. Матильда жадно откусывает от своего ломтика. Она все делает с жадностью.
— Как себя чувствует твой отец? Кажется, я забыл тебя спросить, как у него дела.
— Да. Он чувствует себя неплохо. Лгунья!
— Больше всего его удручает невозможность заниматься садом. Мы немножко прошлись, только до вокзала, естественно. Забавно, что он не утратил страсти к поездам!
Я восхищаюсь ею. Искренне восхищаюсь. На ее лице ни капли смущения; ни разу не дрогнули ресницы. Но она не задерживается на теме, которая угрожает стать опасной.
— А ты?.. Что у тебя намечено на сегодня? Самое поразительное, что я смущаюсь, как будто виновный — я сам.
— То-то и оно… У меня намечен обед с Бертье. Возможно, у него найдется кое-что для меня в его новой пьесе.
— Вот было бы здорово! Она ставит на стол чашку, встает, ласково треплет мне волосы.
— Постарайся, чтобы получилось. Я скрещу пальцы на счастье. Увидимся вечером, цыпленочек. Последний штрих губной помады, последний удовлетворенный взгляд на себя.
— Мои ключи!
Я бросаю ей ключи от машины. Хлопает дверь. Половина одиннадцатого. У меня есть время. Я мою чашки и блюдца. Грызу кусочек сахара. И не перестаю думать об ожоге. Это правда, что у некоторых укусов такой же вид. По квартире летают комары. Они залетают из Люксембургского сада. Не могу же я поймать комара и заставить его меня укусить, чтобы сравнить?! Нет, зато я могу… Это может быть болезненно… однако менее, чем неуверенность.
